Воспоминания Скородумовой Тамары Евгеньевны

Часть 2 Война

Летом 1941 года внезапно началась война с Германией. Помню я была на Невском проспекте около Елисеевского магазина и вдруг по радио на улице стали громко объявлять, что немцы неожиданно напали на нашу страну и их самолеты бомбили наши пограничные города. Вскоре бомбили и Ленинград. Я была днём на углу улиц Садовой и Майорова, налетели немцы и бомбили продуктовые Бадаевские склады. Было видно дым и огонь поднимающийся к небу.

С 20 ноября 1941 года установили следующие нормы отпуска хлеба: рабочим и ИТР-250 г, служащим иждивенцам и детям-125 г.  8 сентября 1941 года замкнулось блокадное кольцо вокруг нашего города. Продуктов в городе не было. Раз в месяц их отпускали по карточкам. Давали студень в счёт мяса, заменитель муки порой до 40 процентов, пищевая целлюлоза-10 процентов хлебе, пищевые дрожжи, структурные добавки, увеличивающие объём хлеба.

Стояли в очередях в прикреплённых магазинах, голодные грязные вшивые. Днём в основном лежали в кроватях, готовые бежать вниз в любую минуту тревоги. Мы во время блокады жили вчетвером. Отец, мать, я и мой брат Юрий. Брат работал на железной дороге. Жена брата Евгения с маленьким Игорем эвакуировалась осенью 1941 года на Урал.

Как-то перед своим отъездом к нам пришёл Сергей Тогатов, сын Тогатова директора гимназии, где когда-то работал мой отец и упросил моих родителей прописать меня в его комнату на Сенной площади дом 13, так как его семья и он уезжают, а он боится, что комнату могут занять. Родители согласились и прописали меня туда временно, и он с семьей уехал в эвакуацию.

В августе 1941 года от института нас посылали разносить повестки на мобилизацию в армию по Ленинскому району. Помню слёзы матерей и жён, когда приносили повестки. Потом нас студентов послали на запад рыть окопы вокруг Ленинграда. Там мы и жили, ночевали в школе, спали на голом дощатом полу. Рыли окопы целый день, это продолжалось около месяца. Потом немцы стали приближаться к городу, всех нас срочно повели обратно в Ленинград. Шли в основном ночами, чтобы не заметили немцы. Я натерла себе ноги и не могла идти в обуви. Пришлось идти босиком в холод, по сучьям и холодным лужам. Наконец-таки с горем пополам добрались до Ленинграда. Часто, по несколько раз в день на город налетали немецкие самолеты и бомбили город. Мы при воздушной тревоге спускались вниз в подвалы с самыми ценными вещами на груди, в карманах и в руках. Я носила все домашние фотографии.

В один из налетов соседний дом номер 51 разбомбили, и он рухнул завалив людей которые там скрывались.

По замерзшему Ладожскому озеру на машинах подвозили какой-то минимум продуктов в город. Начался голод и массовая смертность населения. Отключили городской водопровод, электричество и центральное отопление.

На зиму в нашей квартире осталась только наша семья с Юрой, мы перешли жить в комнату Рассказовых и тетя Маруся с Галей, которые поселились в комнате Марины Подгаецкой. В сторону двора казалось безопаснее. Все остальные из квартиры эвакуировались. Мои занятия в институте кончились. Институт эвакуировался в декабре 1941 года в Новосибирск. Там работала комиссия по выдаче продуктовых карточек для тех, кто остался в Ленинграде. Осенью началась эвакуация населения «на большую землю», как тогда говорили.

Помню, как я шла мимо входа в Никольский сад и там лежал мёртвый мужчина в снегу и все ходили мимо, как будто, так и надо. Мимо наших окон по Екатерингофскому можно было часто видеть идущие машины, нагружённые мертвецами и прикрытые только сверху рогожей. Возили их на Покровку, а потом в Московский район, где сейчас Парк Победы, там сжигали. Один раз на какой-то праздник мы с мамой были пешком у Маруси Качаловой на Литейном проспекте, жившей тогда в квартире Гуцевичей (брат Евгения Петровича Гуцевича), которые уехали в эвакуацию в Среднюю Азию и просили Марусю пожить пока они там, да и остались там навсегда.

Маруся работала на кондитерской фабрике. И она угостила нас тогда несколькими шоколадными конфетами. Боже! Что это был за вкус! Лида ее сестра тоже жила в проходной комнате, но потом как медсестра была призвана в армию на фронт.

Помню, как мы с Галей Гуцевич, которая работала на заводе, с санками и ведрами ездили за водой на Неву. Водопровод тогда не работал. Доезжали до площади Труда и слева от моста спускались на лёд, там набирали воды из прорубей и ехали домой.

Весь двор нашего дома был завален выбросами из уборных и заносился периодически снегом. По панелям вдоль домов надо было ходить очень осторожно так как из окон часто выливали и выбрасывали нечистоты, уборные не работали и многие люди уже не могли ходить и выносить ведра во дворы. Мама советовала мне ходить из-за этого по середине улицы.

Галя Гуцевич работала на хлебозаводе и как-то там более-менее питалась. Тетя Маруся Гуцевич к весне от голода лежала на кровати и уже не могла встать. Вдруг неожиданно приехал с фронта Евгений Петрович и привёз им продуктов. Он похлопотал и устроил две комнаты в коммунальной квартире в доме на углу улицы Глинки и Театральной площади. Там же две другие комнаты были свободны, но их заняли позже. Дядя Женя перевёз их туда, откормил тетю Марусю и снова уехал на свою работу. Тетя Маруся как оправилась стала работать в том доме в Жакте завхозом.

Весной с Ленинградского фронта на несколько дней приехал Лёва Иванов. Мы встретились с ним и гуляли по улицам. Он говорил, что в Ленинграде страшнее чем на фронте.

Весной в городе началась уборка от снега и нечистот. Я была призвана к этому и в течение месяца вместе с другими жителями сгребала с улиц и дворов снег и возила его в Крюков канал.

Помню летом 1942 года отец ушёл зачем-то на квартиру своей знакомой с работы которая уже уехала. Видимо она оставила ему свои ключи. Ходил туда второй раз, но мне как-то сообщили, и я ходила его встречать, он не мог идти от слабости, и я везла его домой на тачке.

Как-то в институте мне дали хлебные карточки людей уже не пришедших за ними. Я получила по ним хлеб, съела все сразу и очень долго мучилась с сильными болями, лежала на кровати за шкафом. Думала, что умру, но как-то отошла и осталась жива.

Как-то я была на Сенном рынке и променяла папины золотые часы на ведро картошки.

Зимой иногда вместо мамы я ходила в магазин за выдаваемыми продуктами по карточкам. Приходилось стоять в очередях среди голодных людей, вши ползали по всем. Бани не работали.

Стёкла окон в городе, чтобы меньше бились от бомбежек, заклеивали крест-накрест полосками бумаги.

Летом 1942 года (апрель- июль) Юра устроил меня работать на Октябрьскую железную дорогу. Это в здании Детскосельского вокзала. Я проработала примерно три с половиной месяца на военно-восстановительном участке Октябрьской железной дороги. Прошёл страшный год. Хуже всех, как известно, отражался голод на мужчинах, особенно пожилых.

В августе, родители больные дистрофией и уже еле стоявшие на ногах, получили повестки эвакуироваться из Ленинграда. Конечно я должна была ехать с ними. Я срочно взяла свои документы с работы. Стали собираться уезжать. Юрий уезжал в город Котлас в это время, но в последний день мы увиделись с ним.