Ехали поездом битком набитом людьми до Ладожского озера. Там на берегу при большом скоплении людей ждали переправы через озеро. В суматохе потеряли один мешок со своими вещами. Я искала мешок, но не нашла, подобрала валявшийся кусок хлеба и съела.

Наконец переправились через озеро и нас посадили в поезд в товарные вагоны. Каждый со входом в середине, а справа и слева нары для людей. Меня с мамой в один вагон, где были женщины, папу в соседний где мужчины. Меня назначили ответственным за вагон, который получает талоны на питание на станциях. Доехали до Тихвина. Там нас встречали знакомые уехавшие в эвакуацию раньше осенью 1941. Предлагали остаться и не ехать далее, но отец и слышать не хотел: «Дальше, дальше от этого ужаса! В Барнаул, в Сибирь! Тихвин слишком близко от войны! Дальше, дальше!» И так поехали дальше.

А от последней стадии дистрофии спасенья нет. Папа был очень плох, у него начался понос от дистрофии и в вагоне он умер. В нашем вагоне умерла женщина, ехавшая с девочкой младше меня. Каждый день из эшелона на крупных станциях выносили умерших из вагонов и хоронили в общих могилах. Отца сняли с эшелона в Тюмени и захоронили в общей могиле.  Умершую женщину тоже сняли в Тюмени, и ее маленькая дочь поехала дальше с чужими людьми. Мы с мамой очень плакали, когда умер папа. Нас повезли дальше в Сибирь.

Уже гораздо позже справку о смерти отца по моему запросу выдали задним числом. Причину смерти не указали. «От голода» тогда нельзя было упоминать. Место смерти указали Ленинград, хотя фактически это была дорога и город Тюмень.

Не доезжая Новосибирска на маленькой станции Каргат поезд остановился и дальше не пошел. Люди сидели в вагонах и слезно молили чтобы нас довезли до Новосибирска. Так просидели сутки, но приехали подводы, всех высадили из вагонов и развезли по деревням. Мы с мамой попали в деревню Сорокамышка почти 100 км от станции Каргат.

В деревне нас с мамой поселили в одну избу, потом переселили в другую с двумя сёстрами. Так прожили мы до лета следующего 1943 года. Нас поселили в одной деревенской семье. Изба состояла из двух комнат. Комната с русской печкой, там жили хозяева и комната с небольшой кирпичной вертикальной печкой. С нами поселили двух сестёр. Старшая средних лет, и вторая младшая Лена лет около тридцати. Наши хозяева мать пожилая женщина, невестка с маленькой девочкой, мальчик Федя мне ровесник, но от армии уклонялся выдавая что ему меньше лет. Прожили мы там почти год. Федя был влюблён в меня и буквально обожал меня.

Зимой ездили с Леной в лес за дровами для печки. Однажды я ездила одна. Нарубила мелких дров, нагрузила в сани на лошадь, поехала обратно, но уже стемнело. Я сбилась с дороги, заехала в глубокий снег. Кругом на горизонте и ближе мелькали глаза волков. Я так перепугалась, но дороги было не найти. Так я блуждала, начала кричать пока не услышала голоса, кричавшие из деревни. Кое как вытащила лошадь из глубокого снега. Это кричали мне.

Как-то мы несколько человек сельской молодежи ездили на лошади и санях в Каргат на базар за продуктами. Там продавали сами у кого что было. Мне мама дала несколько шикарных вышитых полотенец. Я продала и купила на эти деньги масла и ещё чего то. Ездили туда с ночевкой, у кого-то ночевали на полу.

В деревне Сорокамышка я работала заведующей избой читальней. Другой никакой особенной работы не было, была уборка колхозного урожая, делала что получал Сельсовет. Как-то ходила по деревне и переписывала у кого ушли в армию отцы, сколько осталось детей. Зашла в одну избу- отец в армии, мать молодая женщина и у неё дети несколько человек- красавцы писаные! Кормить детей нечем. Я до сих пор помню эту семью с одинаково красивыми глазами у всех. Так прожили мы зиму. Мама списалась с Юрой, которого перевели работать в Котлас. Туда было эвакуировано управление Октябрьской железной дороги. Юра выхлопотал в 1943 году вагон и отправил его в Сибирь за нами. Летом кажется в июне или в июле вагон должен был прийти в Каргат. Мы с мамой собрались, наняли лошадь с телегой и отправились на станцию. Федя провожал нас за околицу и буквально рыдал в голос провожая меня.

В Каргате ещё несколько дней пришлось нам пробыть пока ждали вагона, пока оформляли документы. Где-то подсела к нам Женина мама Анастасия Михайловна, которую тогда освободили из тюрьмы.

Сноска. Примечание Гусева О.А.

Анастасия Михайловна была женой заместителя начальника Главного артиллерийского управления Советского Союза Иосифа Михайловича Кириллова-Губецкого, арестованного вслед за Тухачевским и сидела в лагерях как член семьи изменника Родины. Впоследствии она и ее муж были реабилитированы».

Потом на Южном Урале подсела к нам Женя Скородумова с маленьким Игорем и наконец через месяц мы приехали в Котлас к Юрию. Там в одном железнодорожном доме у Юры было зарезервировано две комнаты. Третью комнату занимала семья из Гатчины. Там по приезде я болела малярией очень долго и мучительно. Долго лечилась. Потом устроилась работать в столовую Арх. обл. торга и одновременно туда же официанткой.

Мама и Анастасия Михайловна часто ездили по области на обмен. Меняли закупленные гребешки и ещё что-то на продукты. Я по возможности приносила что-либо из столовой хлеба или супа. Ходила с работниками столовой в лес за грибами. Леса там дремучие и страшные.

Ленинград освободили от блокады. В 1944 году я стала переписываться со своим строительным институтом. Тетя Маруся Гуцевич из Ленинграда прислала мне гарантию на жилплощадь. Иначе в город пропуска не давали. Я приехала наконец в Ленинград и явилась в институт. Жить стала у тети Маруси на Театральной площади, спала в большой комнате слева на диване. Наша комната на Екатерингофском была занята. Занял ее военный Темник и его жена Чистякова. Надо было судиться. Наши вещи частично были разграблены, частично испорчены.  Какую-то мебель и остатки вещей новые жильцы выставили в коридор. Мне удалось продать рояль и на это я жила.

Я подала в суд на возвращение комнаты, он состоялся 9 февраля 1945 года. Суды были завалены делами о занятых в блокаду квартирах. Так как я была прописана, хоть и временно, на Сенной площади, мне в суде отказали. Как я уже писала туда меня прописали родители летом 1942 года по просьбе Сергея Тогатова чтобы сохранить его комнату. Вот и все с возвратом на старую жилплощадь!

В институте весь первый год учебы надо было заниматься восстановлением здания, оно было сильно разрушено от попадания в него немецких бомб.

Однажды я возвращалась из института на Театральную площадь и шла мимо Никольского сада с мостика по площади. Вдруг совершенно неожиданно навстречу мне пошли возвращающиеся с фронта войска. Публика так их встречала, что мне запомнилось на всю жизнь! Бежали им навстречу, кричали, целовали их, радостно обнимали, дарили цветы и все что у кого было в руках.